NaziReich.net - Исторический интернет- проект о Третьем Рейхе и национал-социализме в Германии в 1933-1945 годах.
Главная Контакты Карта сайта
28.03.2017 г.
 

Создание Русской Освободительной Армии

Вода себе везде дорогу найдет. Поговорка, которую любил повторять А. А. Власов Снова и снова вглядываешься в фотографии Власова, пытаясь понять, что думал и чувствовал он, совершая свой путь… На фотографиях 1942-1945 годов – других фотографий нет, кроме тех, которые сделаны в Лефортове, – лицо у Власова невыразительное. Лоб с залысинами. Прямой нос. Круглые очки. Большие уши. Губы хорошо прорисованы, но нижняя губа явно толстовата. Это лицо учителя или агронома… Власов не очень-то похож на генерала, даже на фотографиях с вождями рейха и своими сослуживцами. Вот Власов жмет руку Геббельсу. Взгляд настороженный, прощупывающий… Вот Власов пожимает руку генералу Трухину. Он чуть наклонился вперед корпусом, как будто нос перевешивает его, и вид рядом с бравым, подтянутым Трухиным совсем не военный, но вместе с тем начальственный. И в наклоне корпуса, и в манере рукопожатия есть что-то неуловимо напоминающее Гитлера. А вот Власов идет вдоль строя, небрежно подняв руку – не поймешь, то ли это плохой «Хайль!», то ли небрежное «Здравия желаю!»… [202] На фотографиях Власов разный. Но нигде при всем желании не заметишь в выражении его лица ни властности, ни кровожадности, ни подлости – столь характерной для наших и не наших генералов. Нет в этом лице и горения. Обычное лицо. Если так можно выразиться, очень вежливое лицо… Две фотографии выделяются из этого ряда. Об одной из них, запечатлевшей Власова в лагере военнопленных, мы уже говорили. Лицо у Власова на этой фотографии исхудавшее, морщинки над переносицей, горькие складки в уголках рта. Глаза опущены… Это лицо человека, решившегося на что-то, но еще не понимающего, на что он решился… И вторая фотография… Та, что сделана в 1946 году во дворе Лефортовской тюрьмы… Власов висит с краю… Голова наклонена набок… В одежде полный порядок, и если бы не веревка, то Власов был бы похож на человека, задумавшегося о том, что он сделал… Между этими двумя фотографиями – четыре года. Вся вторая жизнь генерала Власова… Однажды мне довелось беседовать с духовником Русской освободительной армии, протоиереем Александром Киселевым… Отец Александр рассказывал, что Власов любил повторять поговорку: «Вода себе везде дорогу найдет». Я попросил привести пример, когда, в каком контексте употреблял эту поговорку Власов, в каких ситуациях… Протоиерей Киселев задумался, но припомнить конкретную ситуацию не смог. Сказал, что Власов вообще запомнился ему этой поговоркой. И, кто знает, может быть, в этой детали старенький протоиерей более глубоко проник в характер Власова, нежели даже в своей книге? Не в этой ли поговорке и попробовать нам поискать разгадку власовского характера? Словно вода, перетекал он через, казалось бы, непреодолимые преграды, принимая, как и положено воде, очертания преград, которые он преодолевал… Как утверждает Свен Стеенберг, в июне 1943 года в германской армии имелось больше 600 000 добровольных помощников из России и 200 тысяч солдат в добровольческих частях. [203] «Это был значительный резерв, из которого в любой момент, как только последовало бы разрешение, могла бы образоваться освободительная армия». Может быть, и могла бы… Только вот беда, хотя Власов и его соратники и действовали так, будто Русское освободительное движение уже признано вождями и идеологами Третьего рейха, но все это было самообманом. Ни о каком формировании РОА немцы и слышать не хотели. Хотя русские батальоны и именовались Русской освободительной армией, а солдаты и офицеры – «власовцами», подчинялись они только немецкому командованию. Ни Власов, ни его ближайшие помощники никаких прямых контактов с русскими добровольцами, воюющими в немецкой армии, не имели. Руководители Третьего рейха не позволяли поднять статус этих предателей-добровольцев до звания русских патриотов, сражающихся за освобождение своей Родины. В результате в связи с успехами Красной армии в конце лета и осенью 1943 года участились факты перехода на советскую сторону «добровольных помощников», а иногда и целых «добровольческих» батальонов. Гитлер, когда ему доложили об этом, пришел в ярость и приказал разоружить восточные батальоны и отправить личный состав на угольные шахты. Приказ этот был выполнен лишь наполовину. Восточные части были выведены из России, но не уничтожены на шахтах, как приказывал Гитлер, а переброшены на Западный фронт… Вермахтовские пропагандисты из Дабендорфа постарались смягчить удар… «…Сейчас наступил такой период войны, когда часть освобожденной русской земли вновь оказалась под властью большевиков, – вещал тогда А.А. Власов со страниц газет. – Приказом главного командования германской армии часть отрядов РОА перебрасывается с востока для борьбы с врагами на западе… Но мы вернемся с оружием в руках на родину, как освободители… Надеюсь, что наши люди сохранят идею русского освобождения, где бы они ни находились»… «Мы прошли суровую школу борьбы на родной земле с бандитами, сталинской партизанщиной, – отвечали ему в „Открытом письме“, опубликованном в газете „Доброволец“, солдаты и офицеры РОА. – Сейчас наша задача – еще лучше обучиться и теснее сомкнуть свои ряды»… Забегая вперед, скажем, что, американцы и англичане понесли серьезные потери, когда после высадки в Нормандии столкнулись с восточными батальонами. Это дает основание таким исследователям, как Филатов, говорить, что якобы по приказу Сталина и дрались так яростно русские части на Западном фронте; что для этого и был заслан к [204] немцам Власов… Никаких документальных свидетельств они, разумеется, не приводят, поскольку таких свидетельств и невозможно привести. Все намного проще. Тяжелые потери союзников во многом обусловила пропагандистская ошибка, совершенная ими. Перед своим наступлением союзники завалили все окопы прокламациями, в которых уговаривали русских добровольцев сдаться, обещая немедленно отправить их на Родину, в Советский Союз… В Советском Союзе добровольцев ждали трибунал, лагеря и верная смерть. В результате такой пропаганды сопротивление русских батальонов резко возросло и, хотя ошибка вскоре были исправлена и листовки сулили теперь полное соблюдение Женевской конвенции, это было воспринято как пропагандистская – а так и было на самом деле! – уловка… Но об этом разговор впереди, а пока подчеркнем еще раз, что к русским добровольцам, сражавшимся, как на восточном, так и на западном фронтах, и Власов, и другие сотрудники «Вермахт пропаганды» были причастны только как пропагандисты. Разумеется, у пропагандистов бывают просчеты и неудачи. Были ошибки и у «Вермахт пропаганды». Даже странно было бы обойтись без неудач при невероятно возросшем могуществе Красной армии, одерживавшей одну победу за другой, и, конечно же, при все той же человеконенавистнической ост-политике Гитлера… Однако– вожди рейха оказались тут не слишком оригинальны! – когда решено было найти козла отпущения, в качестве одного из них избрали детище «Вермахт пропаганды» – власовское движение. При этом было подтверждено, что ост-политика, несмотря ни на что, останется неизменной. «Меня ни в малейшей степени не интересует, что произойдет с русскими или чехами, – заявил Генрих Гиммлер 4 октября 1943 года в секретном обращении к офицерам СС в Познани. – Все, что другие нации смогут предложить нам в качестве чистой крови, наподобие нашей, мы примем. При необходимости сделаем это путем похищения их детей и воспитания в нашей среде. Процветают ли нации или погибают голодной смертью, подобно скоту, интересует меня лишь постольку, поскольку мы используем их в качестве рабов для нашей культуры. В противном случае они не представляют для меня интереса. Погибнут от истощения 10 тысяч русских женщин при рытье противотанковых рвов или нет, интересует меня лишь в том смысле, отроют они эти рвы для Германии или нет…». А 14 октября 1943 года в Бад-Шахене, выступая перед офицерами воинских частей СС, Гиммлер помянул и Власова, обозвав генерала свиньей, [205] а его слова: «Россия может быть побеждена только русскими» – неслыханной наглостью… «Наше положение становилось день ото дня труднее. Поздней осенью 1943 года оно стало почти невыносимым, – писал В. Штрик-Штрикфельдт, вспоминая осень 1943 года. – Дабендорф{45}находился под постоянным обстрелом со стороны явных и скрытых противников, бюрократических и военно-бюрократических, мешавших работе больше, чем авиация союзников. Хотя и падали иногда зажигательные бомбы на бараки лагерного городка, хотя, бывало, срывало взрывами крыши, – все эти внешние повреждения можно было быстро исправить. Роты маршировали к противоосколочным рвам в ближайшем лесу, а после отбоя возвращались в свои помещения. Несколько нарушали расписание дневные налеты авиации, и приходилось продлевать курс обучения. Наши немецкие враги были, однако, гораздо опаснее. Я уже упоминал ревнивое отношение Восточного министерства в вопросе национальных меньшинств и обвинение власовцев в великорусском шовинизме. Но все новые и новые нападки СД мешали деятельности руководства и угрожали его личной безопасности. Какие-то неопределимые учреждения СС, СД и различных партийных органов, используя все имевшиеся в их распоряжении средства, старались очернить и оклеветать русских и немецких членов руководства. Непосредственное вмешательство государственных и полицейских органов было пока невозможно, так как дело шло об армейском учреждении, военно-правовой статус которого был бесспорен». Лагерь подчинялся отделу «Вермахт пропаганды» и числился там как батальон. Командиром его был назначен капитан Вильфрид Штрик-Штрикфельдт, заместителем – ротмистр Эдуард Деллингсхаузен. Ну, а саму школу в Дабендорфе вначале возглавлял генерал Благовещенский, затем – генерал Трухин. На каждом курсе учились две-три тысячи слушателей. Курс длился от трех до четырех месяцев. Форму носили такую же, как немцы, но погоны были пошире. Еще отличались курсанты русскими – белый, синий и красный – цветами кокарды царского времени. На рукаве у них красовались крупные буквы – РОА. Каждый курс в Дабендорфе завершался парадом. Принимал парад Власов. Генерал Трухин подходил с рапортом. Генерал Власов громоподобным басом поздравлял выпускников. [206] 5000 курсантов прошли через школу Дабендорфа. Считается, что эти курсанты и стали ядром будущего Комитета освобождения народов России и Русской Освободительной армии. Обратим еще раз внимание, как точно совпадает отношение к России у фашистов и коммунистов ленинского разлива. Кажется, что эти слова о национальных меньшинствах и великорусском шовинизме сказаны не на заседаниях Восточного министерства гитлеровского рейха, а в отделе пропаганды большевистского ЦК ВКП (б). И, конечно же, одними словами дело не ограничивалось. За словами последовали санкции. Армейские генералы, поддерживавшие идею Власовского движения, получали выговоры… Двингер, как мы рассказывали, попал благодаря своим хлопотам за Власова под домашний арест. Дабендорф объявили коммунистическим гнездом, где высиживаются антигерманские и антинационал-социалистические настроения. Любопытно, что именно к осени 1943 года относится попытка службы безопасности (СД) под видом налета сотрудников НКВД физически ликвидировать генерала А. А. Власова. В августе 1945 года на допросе в 4-м управлении НКГБ бывший советский военнопленный И.В. Евстифеев показал, что осенью 1943 года он получил от «партизан» задание передать комбригу Михаилу Васильевичу Богданову, которого «партизаны» внедрили в ближайшее окружение А.А. Власова, приказ на ликвидацию генерала. Впоследствии, когда Евстифеева арестовала служба безопасности (СД), он узнал, что «представители партизан» являются агентами СД, и Богданов об этом знал. Сам Михаил Васильевич Богданов факта своей вербовки не отрицал, но говорил, что она исходила от настоящих чекистов{46}. Человек, назвавшийся майором госбезопасности Иваном Григорьевичем Пастуховым, предложил ему внедриться в РОА и попытаться физически уничтожить или дискредитировать Власова, а затем принять на себя руководство РОА. 30 августа 1943 года Богданов, будучи в командировке в Берлине, встретился с Власовым, они были знакомы по службе в 99-й стрелковой дивизии. Власов обрадовался старому знакомому. По словам Богданова, беседа шла о войне, которая «кончится, как считал Власов, в 1946 году, а так как обе стороны несут большие потери, это приведет к возникновению гражданской войны как в Германии, так и в СССР»… – Вот тогда,-говорил Власов, – я и проявлю себя в полной мере, возглавив ту сторону, которая будет бороться против существующего строя. Тогда нужен будет человек, который, «встав на бочку», произнесет [207] несколько слов и поведет за собой толпу. Я, Власов, и есть такой человек. Для того чтобы обладать авторитетом, надо обладать реальной вооруженной силой. Такая сила – РОА. Богданов пожаловался Власову, что боится, как бы из-за многочисленных побегов его воспитанников (он служил тогда в управлении организации ТОДТ{47}) его не вернули в лагерь военнопленных, и обратился к Власову с просьбой о зачислении в РОА. Власов, однако, не настолько сильно обрадовался сослуживцу, чтобы протежировать ему, и посоветовал обратиться к капитану Деллинс-хаузену, заместителю командира «восточного батальона пропаганды особого назначения», в состав которого входили и «Русский комитет», и канцелярия Власова, и школа пропагандистов. Из протоколов допросов так и не ясно, почему ни Евстифееву, ни Богданову не удалось осуществить ликвидацию Власова. Однако, учитывая, что ни Евстифеев, ни Богданов не были расстреляны в СД, нужно предполагать, что и «партизаны», и майор госбезопасности Иван Григорьевич Пастухов были самым теснейшим образом связаны с этой организацией, хотя ни Евстифеев, ни Богданов, возможно, и не знали об этом. Косвенно это подтверждается и стремительностью карьеры Богданова в РОА. 20 ноября 1943 года его зачислили в «офицерский резерв» школы пропагандистов с окладом по 16-й категории – 10 марок в декаду, как у рядового солдата, а уже 1 декабря 1943 года присвоили звание генерал-майора РОА с правом ношения немецких знаков различия. Злой рок витал осенью 1943 года над Власовым… Лидеры движения, названного его именем, были совершенно искренне убеждены, что Борман и другие высшие чины Третьего рейха являлись агентами Сталина. Сподвижники Власова, воспитанные советской идеологией, изменив советской системе, остались в плену наработанных интернационализмом схем и не понимали, что пафос национального превосходства придает воюющей армии гораздо больше сил, нежели способны дать союзники, навербованные из изменников… Они не понимали этого, и поэтому руководители Третьего рейха представлялись им твердолобыми глупцами, хотя глупцами сами они и были. Как еще можно иначе назвать людей, не умеющих понять, что противник твоего врага совсем не обязательно должен быть твоим другом? Если непредвзято проанализировать отношение Гитлера к Власову, [208] то обнаружится, что на все сто процентов оно было подчинено интересам Германии, как их понимал Гитлер. Власова переведут из области «пропагандного употребления» в ранг союзника только тогда, когда победы советских войск станут очевидными, когда их мощь станет вызывать уважение у немецких солдат. Только тогда объявление Власова, бывшего генерала армии победителей, союзником немцев станет оправданным. Этот союз теперь будет не унижать немецкого солдата, а как бы возвышать его. Как мы уже говорили, если бы не было побед Красной армии, не было бы и того Власова, которого мы знаем… Власов изменил Советскому Союзу, но именно победы советской армии придавали сейчас все большую значимость его фигуре. Из генерала побежденной армии он превращался в генерала армии-победительницы. Это не игра слов. Это неумолимая, жестокая логика столкновения действительно, одинаково чуждых Власову идеологий. Он– не герой, но он – и не жертва. Он – продукт… Результат… Если мы вглядимся в судьбу Власова, то легко обнаружим, что основные события его жизни совершаются как бы без его личного участия. Власов становится героем битвы за Москву, долечивая то ли простуженное ухо, то ли подцепленный где-то триппер… Власов становится виновником гибели 2-й Ударной армии, хотя эта армия была обречена на гибель еще до того, как он узнал о ее существовании… Власов становится вождем и героем Русского освободительного движения, хотя сам в это время в основном предается разврату и пьянству на вилле Кибиц Вег… Неведомая сила возносила Власова в заоблачную высь. Но возносила только для того, чтобы обрушить вниз. Еще раз повторим, что трудно обнаружить во взлетах Власова его заслугу. Но вину в его падениях обнаружить, конечно же, легче. Вина всегда виднее, чем заслуги. Новый взлет генерала Власова не мог быть просчитан в отделах «Вермахт пропаганды»… Метаморфоза предназначенного для «пропагандного употребления» генерала в вождя Русского освободительного движения определялась на уровне мистических прозрений, столь характерных для руководителей Третьего рейха и всей густо замешанной на оккультизме [209] идеологии германского фашизма. Основывалась эта идеология, как мы знаем, на культе Силы, несущей в себе заряд не созидания, но разрушения, и мистические прозрения совершались тогда, когда наступало для этого определенное темными Силами время… И если мы приглядимся, то увидим, что в поступках Власова в эти годы тоже начинает превалировать мистическая предопределенность. Кажется, полностью погруженный в пьянство и безволие, он совершает в эти дни наиболее продуманные ходы, которые и позволят ему достичь необходимого результата, которые позволят переменить то, что ему было необходимо изменить… Другое дело, что уже бессмысленно стало тогда что-либо менять… Все это Власов если и не понимал, то чувствовал. Свидетельство – разговор, состоявшийся у него в январе 1944 года с генерал-майором Гельмихом, только-только назначенным командовать восточными войсками, уже переброшенными на Западный фронт… Судьба уже во второй раз свела Гельмиха с Власовым. Под Москвой он командовал 23-ей дивизией… – Я не понимаю,-убеждал Гельмиха Власов. – Не понимаю, почему немцы не дают возможности русским самим воевать против Сталина. Причина, я думаю, в том, что эгоизм убивает не только сердце, но и рассудок. – А что надо делать? – Надо по возможности быстрее сводить русские подразделения в национальные дивизии. Это то, что, может быть, еще может нанести Сталину смертельный удар. – Это дело политики,-сказал Гельмих. – Тут я ничего не могу сделать. Моя задача учесть всех добровольцев и озаботиться, чтобы они получали жалованье и были приравнены в правах с немецкими военнослужащими. – И когда вы думаете закончить учет и снаряжение всех добровольцев?-спросил Власов. – У нас мало времени. Может быть, уже поздно. Но мы должны сделать, что возможно. Вы и я! Гельмих пожал плечами… Гиммлер мог сколько угодно говорить о свинье – «унтерменше Власове», но теперь сама действительность заставляла его офицеров думать о формировании наряду с бельгийскими, голландскими и норвежскими дивизиями и «восточных» частей СС… [210] В процессе организации находились галицийские формирования. Таким образом, вопреки пожеланиям рейхсфюрера подготавливалось мнение о необходимости сотрудничества и с Власовым. Сравнивая режимы в Советском Союзе и Германии, перечисляя сходные черты, мы не упомянули такой же, как и у большевиков, чрезвычайной забюрократизированости системы, ничего не сказали о весьма развитой как в СССР, так и в Германии, соревновательности и жутковатом соперничестве спецслужб. Разумеется, это не такое основополагающее сходство, как яростная русофобия, тем не менее именно оно многое определило в судьбе Власова и всего Русского освободительного движения. Власов был завербован ведомством «Вермахт пропаганды», и в этом качестве ( «призывами и фотографией») отрабатывал у немцев свой хлеб и свою водку. Но ведомство Галена напоминало айсберг, официальная работа занимала лишь малую часть сил сотрудников, и понятно, что «пропагандное употребление» было лишь официальной пропиской генерала в бюрократии нацистских спецслужб. Какие именно планы связывал Гелен с генералом Власовым, судить трудно, но планы эти были. Напомним, что наступил сорок четвертый год… В январе была прорвана блокада Ленинграда. В феврале – окружена и ликвидирована Корсунь-Шевченковская группировка немцев. В апреле советские войска перешли государственную границу СССР. Мы уже говорили о фотографии, где Власов и генерал Трухин в Дабендорфе обходят строй очередного выпуска курсантов. Рука генерала вскинута вверх в фашистском приветствии, но не расправлена, а согнута в локте. В результате – что-то среднее между фашистским «Зиг хайль» и русским отданием чести. Итак все во Власове… И не только в одежде, в манерах, но и в поведении… Власов всегда – между. Между Россией и Германией… Между эмигрантами-белогвардейцами и эмигрантами из партийных функционеров-большевиков. Между ведомством Гелена и СС… В начале сорок четвертого года Власов беседовал с полковником Генерального штаба бароном фон Фрайтаг-Лорингхофеном. [211] – Гитлер боится завтрашней национальной России, а проигрывает войну против Советской России уже сегодня…-сказал Власов. – У меня же теперь лишь одна забота, чтобы освободительное движение не пошло ко дну во время крушения Германии. Но это будет возможно, если найдутся германские офицеры, с которыми мы решимся на этот последний, отчаянный шаг для спасения свободы всех европейских народов, включая народы Советского Союза… И объяснил, что, несмотря на потери немцами всех занятых русских территорий, у него еще остается возможность для создания Русской освободительной армии. Слова об «отчаянном шаге», на который может решиться Власов, понравились барону Фрайтаг-Лорингхофену. Как и Гелен, барон принадлежал к той группе немецких радикально настроенных офицеров, которые в 1944 году уже готовы были пожертвовать и национал-социализмом, и самим Адольфом Гитлером для спасения Германии… Некоторые историки Второй мировой войны считают, что в планах заговорщиков отводилось место и Русской освободительной армии. «Штауфенберг, надо сказать, лелеял благородный, но несбыточный план, – пишет Борис Соколов, – после убийства Гитлера Германия с помощью РОА сбрасывает Сталина и заключает почетный мир с созданным Власовым новым русским правительством»… Вот и барон Фрайтаг-Лорингхофен, похоже, для того и посетил Власова, чтобы «путем намеков» подготовить генерала к той роли РОА, которую она должна будет по плану заговорщиков сыграть в будущем. Барон покинул Власова в полной уверенности, что исполнил возложенную на него миссию. Барон и не догадывался, что одновременно с ним о возможных «отчаянных шагах» Власов беседовал и с начальником пропаганды войск СС, издателем журнала «Черный корпус» Гюнтером д'Алькэном. «Вероятно, никогда историки не смогут точно установить, сколько россиян пошли бороться на стороне немцев против коммунизма, против ненавистной власти Сталина, – утверждают „Очерки к истории Освободительного Движения Народов России“. – Уже тогда насчитывалось под ружьем 600 000 человек, т.е. почти 50 дивизий. А сколько добровольцев было одиночным порядком или горсточками вкраплено в разные немецкие части, шоферами автомашин, кашеварами, механиками – осталось неизвестным. По общим подсчетам послевоенного времени, можно считать, что численность добровольцев достигала одного миллиона человек. Если к этой массе прибавить еще около миллиона, а может быть, и больше „остовцев“, годных к военной службе, и остальных, которые могли работать в тылу и служить в вспомогательных частях, то прав А.А. Власов, когда он бросил немцам: „Я вам дал 4 500 000 людей! Где они?“ [212] Барону Фрайтаг-Лорингхофену Власов понравился. Гюнтеру д'Алькэну – нет. Но так была устроена судьба генерала, что дружелюбие было для него столь же опасно, как и неприязнь. Действительно, если бы барон Фрайтаг-Лорингхофен хотя бы познакомил Власова со своими друзьями, не миновать бы Андрею Андреевичу общей участи заговорщиков. Ну, а если бы д'Алькэн все-таки осуществил свой план, Власов бы сгинул в безвестности… Спасительным для Власова оказалось то, что ни один из его собеседников не проявил настойчивости в реализации своих планов относительно его. Сохранилось несколько фотографий Гюнтера д'Алькэна. На всех фотографиях на лицо начальника пропаганды войск СС, скрывая его глаза, всегда падает тень козырька фуражки… В такой же неразличимой тени д'Алькэн осуществлял план пропагандистской акции «Скорпион Восток». Идея операции сводилась к тому, чтобы, воспользовавшись наработками «Вермахт пропаганды», широко раструбить о существовании Русской освободительной армии, которая будет бороться не против России, а за Россию против Сталина. Как утверждает протоиерей Александр Киселев, акция «Скорпион Восток» отчасти удалась. На фальшивку – призыв якобы исходил от генерала Власова – ежедневно стали перебегать из Красной армии тысячи бойцов только на одном Южном фронте, где эта акция проводилась. Перебежчики не хотели говорить с немцами, а искали Власова. «И это происходило в 1944 году, меньше чем за год до конца войны, когда Красная армия имела уже все основания считать себя победоносной». Насчет тысяч тут явное преувеличение, но какие-то перебежчики появились, и за неимением других успехов этот успех мог воодушевить д'Алькэна. Оставалось продумать кое-какие малосущественные детали… Д'Алькэн знал, что после выступления в Бад-Шахене Гиммлеру трудно будет изменить отношение к Власову, и он решил сразу произвести рокировку в Русском освободительном движении. Он предложил Жиленко-ву, которого привлек к сотрудничеству с самого начала акции «Скорпион Восток», принять от Власова руководство Движением. Спасая карьеру Власова, Георгий Николаевич Жиленков отказался от предложения д'Алькэна. Почему? Ответ пытались найти и судьи на московском процессе в 1946 году. «Подсудимый Власов. Подсудимый Жиленков не совсем точно рассказал суду о своей роли в его связях с СС. В частности, он показал суду, что лишь по моему указанию он связался с представителем СС. Это не [213] совсем так. Жилетов первый имел связь с представителями СС, и именно благодаря его роли я был принят Гиммлером. До этого Гиммлер никогда меня не принимал. Подсудимый Жиленков. Я не отрицаю показаний Власова, но хочу сказать, что только после моей поездки в район Львова и установления связи с представителем Гиммлера д'Алькэном при посредстве последнего нам удалось организовать встречу Власова с Гиммлером. Мне было известно, что Гиммлер называл Власова перебежавшей свиньей и дураком. На мою долю выпала роль доказать д'Алъкэну, что Власов не свинья и не дурак». Судя по этой пикировке, мы не должны преувеличивать дружественности генеральских отношений… Всего за несколько шагов до петли Жиленков – все-таки он был истым партийцем! – так ловко «отшивает» своего павшего начальника, что трудно предположить, будто он отказывался от предложения д'Алькэна из-за боязни обидеть Власова. И, разумеется, нелепо говорить, что причина – в уважении, которое Жиленков испытывал к генералу Власову как к руководителю… Нет… Просто Жиленков хорошо понимал, насколько это хлопотно быть «героем», а честолюбие никогда не компенсировало Георгию Николаевичу практических благ, которые он мог получить от жизни. Мы уже говорили, что бывший секретарь райкома партии, член Московского горкома ВКП(б) Георгий Николаевич Жиленков вырос беспризорником… Тем не менее (или благодаря этому?) любовь к красивой жизни пересиливала в нем тщеславие. Ради комфорта Жиленков был готов пожертвовать многим. И жертвовал{48}. Как пишет протоиерей Александр Киселев, Жяленкова менее, чем кого-либо другого, можно считать выразителем идей освободительного движения… «Вилла с блестящим адъютантом, красавицей секретаршей, породистыми псами и сам генерал как-то уже очень не гармонировали с общим настроением». Не только протоиерей Александр Киселев, но и сотрудники, знавшие по ежедневной работе, считали Георгия Николаевича беспринципным человеком. Мы видим, что этот упрек не совсем справедлив. Ведь д'Алькэн так и не сумел убедить Жиленкова стать героем, заняв [214] вакансию вождя Русского освободительного движения. Тут Георгий Николаевич проявил завидную твердость… Он отказался и тем самым спас генерала Власова от погружения в трясину безвестности. Получив отказ Жиленкова, д'Алькэн все силы бросил на то, чтобы переломить отношение к Власову у Гиммлера. Помогала ему в этом предприятии любвеобильная эсэсовская вдова Хейди Биленберг, бывшая с Гиммлером в весьма дружественных отношениях. Свидание с Гиммлером должно было состояться 21 июля 1944 года, но накануне произошло покушение на Гитлера… 20 июля 1944 года в ставке Гитлера «Вольфшанце» полковник Штауфенберг заложил бомбу. Она взорвалась, когда генерал Хойзингер делал доклад фюреру о прорыве советской армии на Центральном фронте. – Если наша группа армий в районе Чудского озера не будет отведена,-сказал он, – катастрофа… Фраза осталась незаконченной, раздался взрыв… Жизнь Гитлеру, по сути, спас полковник Брандт, отодвинувший портфель с бомбой за тумбу стола… Фюреру опалило волосы, у него лопнули барабанные перепонки, но сам он остался жив. Около часа ночи немцы услышали в приемниках его хрипловатый, лающий голос. «Этот, некогда высокого ранга политический комиссар и генерал вспомнил опыт своей жизни беспризорника и развил поразительную деятельность, в которой сочетались ловкость, находчивость, юмор и чисто русская человечность… Наша комната вскоре стала временами походить на сапожную или портняжную мастерскую. Материал и инструменты Жиленков доставал у американцев легально или же, как он говорил, „с маленьким взломом“ кладовой, в которой американцы хранили постельные принадлежности, брезент и др. вещи». Радиостанция «Германия» передавала обращение Гитлера к нации… «Мои немецкие товарищи! Я выступаю перед вами сегодня, во-первых, чтобы вы могли услышать мой голос и убедиться, что я жив и здоров, и, во-вторых, чтобы вы могли узнать о преступлении, беспрецедентном в истории Германии. Совсем незначительная группа честолюбивых, безответственных и в то же время жестоких и глупых офицеров состряпала заговор, чтобы уничтожить меня и вместе со мной штаб Верховного главнокомандования вермахта. Бомба, подложенная полковником графом фон Штауфенбергом, взорвалась в двух метрах справа от меня. Взрывом были серьезно ранены мои верные и преданные сподвижники, один из которых погиб. Сам я [215] остался совершенно невредим, если не считать нескольких незначительных царапин, ожогов и ссадин. Я рассматриваю это как подтверждение миссии, возложенной на меня провидением… Круг этих узурпаторов очень узок и не имеет ничего общего с духом германского вермахта, и прежде всего германского народа. Это банда преступных элементов, которые будут безжалостно уничтожены. Поэтому сейчас я отдал распоряжение, чтобы ни одно военное учреждение… не подчинялось приказам, исходящим от этой шайки узурпаторов. Я приказываю также считать долгом арест каждого, кто отдает или исполняет такие приказы, а если он оказывает сопротивление, расстреливать его на месте… На этот раз мы сведем с ними счеты так, как это свойственно нам, национал-социалистам». Фраза: «Круг этих узурпаторов очень узок…» – списана, кажется, из знаменитой работы В.И. Ленина про революционеров, которые были страшно далеки от народа… Похоже, что Гитлер позаимствовал у Ленина не только ненависть к России и русскому народу, но нечто большее… Не случайно в тяжелую, трагическую минуту жизни вспоминает он ленинский текст… Или, может быть, и не читал Гитлер статьи Ленина? Может быть, вот так – убого и единообразно – устроено мышление всех русофобов?… Гитлер сдержал слово, по Германии прокатилась волна арестов. Как свидетельствует историк Уильям Ширер, приговоры приводились в исполнение по большей части путем медленного удушения жертв рояльными струнами, перекинутыми через крюки для подвески мясных туш. Крюки же брали напрокат в мясных лавках и на скотобойнях. Самое страшное тут – «напрокат». Казнь была не только мучительной, но и предельно унизительной, приравнивающей прусских офицеров-аристократов к скоту. По указанию Гитлера не было никаких трибуналов. Заговорщиков предавали Народному суду, председатель которого Рональд Фрейслер (в прошлом фанатичный большевик, зверствовавший в ВЧК), которого Гитлер называл «нашим немецким Вышинским», с изумительной скоростью штамповал смертные приговоры. Уже 7 августа начался первый процесс. Проведя заговорщиков через ад подвалов гестапо, их облачили в старые шинели и свитера. В зал суда ввели небритыми, без воротничков и галстуков, в брюках без ремней и подтяжек. У фельдмаршала Вицлебена отобрали даже искусственную челюсть. [216] Беззубый, жалкий старик стоял у скамьи подсудимых и то и дело хватался за брюки, не давая им упасть. А Фрейслер кричал на него: – Ты, грязный старик! Что ты постоянно теребишь свои брюки?! Все это снималось на пленку, которую Гитлер в назидание сподвижникам демонстрировал в своем логове. Засняли и казнь… Осужденных загнали в помещение, где с потолка свисало восемь крюков. Одного за другим заговорщиков, раздетых по пояс, вздергивали вверх, накинув на шею рояльную струну. Осужденные поначалу свободно свисали в петле, а затем, по мере того как петля затягивалась, начинали хватать ртом воздух. Брюки сползали и падали на пол, несчастные еще долго бились в конвульсиях и наконец затихали. Все лето, осень и зиму шли заседания Народного суда… Все лето трудился и Гиммлер, которому поручено было провести расследование. Очень вероятно, что, если бы Власов не искал так настойчиво вопреки советам «домашнего святого» Вильфрида Карловича Штрик-Штрикфельдта (а это были советы генерала Гелена) контактов с СС, Русское освободительное движение не устояло бы. Многие из тех, кто поддерживал Власова через ведомство Гелена, кто ратовал за изменение ост-политики, в том числе фон Штауфенберг, фон дер Шуленбург, генерал фон Треско, были казнены… Но Власов оказался предусмотрительным… Он встретил 20 июля во всеоружии бывшего члена Военного трибунала, не вынесшего (чтобы не ошибиться) ни одного оправдательного приговора во время «больших чисток». Однажды на виллу Кибиц Вег прибежал крайне взволнованный капитан Штрик-Штрикфельдт. Власов пил водку с генералами Малышкиным и Жиленковым. – Еще один очень близкий друг мертв: Фрайтаг-Лорингхофен!-воскликнул Штрик-Штрикфельдт. – После ареста ему дали револьвер, чтобы он мог застрелиться и тем избежать суда и расстрела. – Я не знаю его,-совершенно равнодушно откликнулся Власов. – А кто это? – Ну, как же, дорогой Андрей Андреевич, это тот барон, блестящий полковник Генерального штаба, который так часто бывал у вас… [217] – Не помню,-сказал Власов. – Не желаете ли водки покушать, Вильфрид Карлович? Ничего не понимая, простодушный Штрик-Штрикфельдт вышел из комнаты. Через несколько минут в канцелярию поднялся Власов. – Я вам уже однажды говорил, дорогой друг, что нельзя иметь таких мертвых друзей,-быстро прошептал он. – Вильфрид Карлович! Вы мой домашний святой, и я скажу вам, что потрясен, как и вы. Барон был для всех нас особенно близким и верным другом. Но я думаю о вас! Если вы и дальше будете так неосторожны, я останусь без своего святого… Штрик– Штрикфельдт, все еще обижаясь, пробурчал, что говорил в присутствии ближайших помощников генерала. – Два лишних свидетеля,-спокойно сказал Власов. – Я ни минуты не сомневаюсь в их порядочности. Но зачем втягивать их? А если их когда-либо спросят: «Говорил ли капитан Штрик об этих заговорщиках как о своих друзьях? Что тогда? Из легкомыслия вы подвергнетесь смертельной опасности и потянете за собой других. Я знаю методы ЧК и НКВД, ваше гестапо скоро будет таким же. Вот эта– то осторожность Андрея Андреевича и, конечно же, благоприятное отношение к Власовскому движению, наметившееся в недрах СС еще до покушения на Гитлера, и спасли власовцев. Как справедливо отмечают многие исследователи, если бы этого не было, то после 20 июля само движение было бы вовлечено в волну общего уничтожения. И Гелен, и окружавшие Власова прибалтийские немцы могли теперь как угодно предостерегать Власова, но препятствовать СС в захвате движения было невозможно. Как они опасались, так и случилось… «Однако порядок, по которому СС и СД переняли Власовское Движение, отнюдь не рождал радости, – скорбно заметил по этому поводу Сергей Фрёлих. – Они, так поздно пришедшие к нему, неожиданно все лучше знали и прижали к стене нас, поставивших с самого начала с большим гражданским мужеством на карту». «Новых господ», с которыми Власову теперь пришлось иметь дело, возглавлял эсэсовский оберфюрер доктор Эрхард Крэгер. Он приступил к обязанностям еще 22 июля. То ли он должен был присматривать за Власовым, то ли его присутствие должно было компенсировать Власову задержку встречи с Гиммлером, занятым раскорчевкой питомников антигитлеровского заговора. Сергей Фрёлих не говорит, но, по сути, во Власовском движении произошел переворот. Прибалтийские немцы из «Вермахт пропаганды», выпестовавшие Власова, были оттеснены в сторону. Делалось это последовательно, шаг за шагом. [218] Штрик– Штрикфельдду, например, предложили перейти в войска СС, обещая чин штурмбанфюрера (майора)… – Перевод в СС будет, конечно, проведен быстро,-сказал Гелен, когда Вильфрид Карлович сказал ему о предложении. – А если вы окажетесь в СС, возврата уже не будет. Безграничное доверие, которым вы пользуетесь у Власова и у других русских, ценится на вес золота. С самых дней в Виннице вы никогда не обманули этих людей. Это ваш капитал! Я знаю это. Если же вы теперь перейдете в СС, вам придется обманывать русских. И тогда вы проиграете ваш капитал. И мы вас тоже потеряем, хотя, быть может, в один прекрасный день вы нам снова понадобитесь. – Вы все еще думаете так? – Никогда нельзя знать наперед,-уклончиво ответил Гелен. «Я не знаю, – пишет В. Штрик-Штрикфельдт, – какими соображениями он руководствовался. Со времени событий 20 июля он стал еще более сдержанным. В „клубе“ при ФХО никогда не говорили о трагических событиях-20 июля, но господствовало убеждение, что „шеф“, несмотря на весь его ум и осторожность, уцелел лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств». Между прочим, у Сергея Фрёлиха тоже возникли сомнения: переходить ли в СС? Он решил посоветоваться на этот счет с Власовым. – Брось, Серега, кобениться,-мудро сказал тогда Андрей Андреевич. – Вступай к нам в колхоз. Тем не менее, и влившись в империю СС, Власовское движение не избавилось от многочисленных опасностей, подстерегавших «освободителей России» на каждом шагу. 26 июля исчез зять наркома Бубнова, ученик Николая Ивановича Бухарина – Мелетий Александрович Зыков. Зыков к тому времени женился на русской эмигрантке{49}из Югославии и жил в деревне под Берлином. Телефон в деревне был только в трактире. Зыков обедал дома, когда пришла хозяйка трактира и сказала, что «герра Зыкофа» приглашают к аппарату. [219] Сопровождаемый секретарем Ножиным, Мелетий Александрович вышел из дома, но до трактира не дошел. За углом его ожидали мужчины в черных кожаных пальто. После возбужденного разговора все четверо сели в машину и уехали. Д'Алькэн, собиравшийся задействовать Мелетия Александровича в продолжении операции «Скорпион Востока», навел справки, но служба безопасности никаких следов ни Зыкова, ни Ножина не обнаружила. Стало ясно, что СД, считавшая ошибочным использование еврея марксиста в акции «Скорпион Востока», поспешила ликвидировать его. Отметим попутно, что немцы обошлись с «наркомзятем» гораздо строже Сталина. В Советском Союзе Зыков имел всего четыре года ссылки… Некоторые мемуаристы считают, что Власов терпеть не мог Зыкова, другие утверждают, что Зыков был правой рукой Власова… Как было на самом деле, сказать трудно. Но точно известно, что из-за исчезновения Зыкова – как же русское освободительное движение без еврея останется? – Власов переживал сильно. Даже запил по такому случаю… Беспокоило Власова и то, что намечавшаяся встреча с Гиммлером была отложена на неопределенное время. Он понимал, как сильно загружен сейчас рейсхфюрер работой в подвалах гестапо, но все же… Однако не одними только печалями и горестями жил Власов. Были и у него маленькие радости в том тревожном берлинском лете сорок четвертого года… «О Власове узнали. Стали появляться женщины, делая ему разные предложения, – вспоминает Сергей Фрёлих. – Он им редко отказывал»… Летом 1944 года Фрёлих летал в Ригу, чтобы эвакуировать свою фирму. Здесь его разыскала Мария Воронова, которая скрашивала Власову фронтовые будни и под Москвой, и на Волховских болотах… «Госпожа Воронова неожиданно появилась в моем кабинете. По ее словам, она случайно узнала, что я нахожусь в Риге. И поскольку она также знает, что я имею отношение к Власову, то высказала пожелание поехать в Берлин». Фрёлих выхлопотал Вороновой нужные документы и, выдав ее за служащую своей фирмы, посадил на пароход «Монте Роза», вывозивший гражданских беженцев из Риги. Воронова первый раз ехала в Германию, но никакого волнения не испытывала – все путешествие она провела в своей каюте, где читала криминальные романы. В Берлине ее ожидала восторженная встреча. [220] «Объятия, поцелуи и водка лились вовсю. В первый же вечер Воронова созналась генералу, что была послана партизанами с приказом отравить его. Это признание вызвало новую пьянку, которая продолжалась до раннего утра». А.С. Казанцев, побывавший в эти дни у Власова, рассказывал, что генерал чрезвычайно обрадовался ему. – А!-сказал он. – Это ты, Александр Степанович! Садись. Водку кушать будем. Маруся! Принеси стакан. И когда Воронова вышла, Власов шепотом рассказал Казанцеву, что, когда немцы выпустили его ППЖ из лагеря, она попала к партизанам, и те поручили ей вернуться к нему и отравить. – Но Маруся все мне рассказала, как только Серега привез ее к нам… Выпьем, Александр Степанович, за наших русских женщин! За любовь, которая яд, и за яд, который превращается в любовь! И тем не менее хлопоты и заботы о Русской освободительной армии заставили Власова покинуть фронтовую подругу. В середине августа он отправился к эсэсовской вдове. Хотя, может быть, его увезли к Хейди насильно. Обратите внимание, как по-прибалтийски благопристойно сформулировал Сергей Фрёлих эту пикантную ситуацию: «Во имя безопасности Власова и с целью подсказать ему другие мысли, мы предложили ему посещение Руполдинга, а точнее, здравницы для солдат СС поблизости Таубензее». Главное, что ни слова неправды тут нет – появление Марии Вороновой и впрямь, вероятно, могло угрожать безопасности генерала, не говоря уже о деле освобождения народов России. Приехали в Мюнхен, переночевали и на поезде поехали в Руполдинг, а там уже ждала машина, посланная Хейди Биленберг за ее любимым «генералом Власоффым»… Горный курорт с его ярко окрашенными домиками потряс Андрея Андреевича. По простоте души Власов предположил, что это дачи богачей и у него тоже когда-нибудь будет такое… Но ему объяснили, что в домиках – вот оно, истинное торжество национал-социализма! – живут теперь простые немецкие рабочие. Власов не поверил и потребовал, чтобы его завели в один из домиков. «Любезная хозяйка, которой мы объяснили причину нашего визита, охотно показала нам все: весь дом, комнаты, кухню, кладовую, скотный двор со свиньей и курами. Власов открывал шкафы и ощупывал кровати…» [221] – Вы, немцы, дважды победили меня,-сказал он наконец. – Один раз на Волхове и второй раз здесь, в сердце Германии. Сергей Фрёлих вспоминает, что эсэсовская вдова Адельхейд (Хейди) Биленберг, руководившая курортом, была весьма интересной особой… Ей было лет тридцать пять. Начитанная, общительная, она охотно играла на гитаре и пела. «Мы сидели в ее комнате на мягких креслах у круглого стола и пили чай. Казалось, что Власов был под сильным впечатлением от этой необычной уютной атмосферы и вообще от личности хозяйки. Они ходили вместе гулять и с удовольствием беседовали. За это время Власов настолько освоил немецкий язык, что мог заставить себя понимать его, а госпожа Биленберг знала несколько фраз по-русски». Мы не случайно выделили слова о языке. Во Власове необыкновенно была развита способность к мимикрии. Он как-то мгновенно улавливал самые слабые токи симпатий и предпочтений и тут же менялся в соответствии с ними, принимая обличив нравящегося его собеседнику (или собеседнице) политического и общественного ландшафта. Протоиерей Александр Киселев приводит любопытную сценку. Власов спросил у белогвардейского генерала А.А. Лампе о его отношении к РОА. – Видите ли, Андрей Андреевич,-сказал Лампе, не симпатизировавший планам немецкого национал-социализма относительно России. – Мы с генералом Красновым – монархисты… Ответ, способный обескуражить кого угодно, но только не Власова. – Поезжайте в наше село, господа генералы,-дружелюбно загудел он. – Там вы найдете еще одного монархиста – моего отца. Он – кирасир, и его идеал – император Александр Третий. И дело тут не только в быстроте реакции, не в сообразительности и даже не в беспринципности и цинизме – отца у Власова давно уже не было в живых, – а в способности, как мы говорили, мгновенно улавливать самые слабые токи симпатий и предпочтений собеседников и меняться в соответствии с ними. Меняться, не задумываясь, даже и не сознавая, что ты меняешься. Вероятно, эта способность, помимо прочих достоинств, и способствовала Власову в преодолении языкового барьера с Хейди Биленберг. – Вы, я смотрю, господин генерал, совсем уже освоили немецкий язык,-криво улыбаясь, сказал Власову его «домашний святой», Штрик-Штрикфельдт. [222] – Вильфрид Карлович,-ответил Власов, – для Руполдинга и моего немецкого хватает. Какая– то горькая ирония ощущается в том, что, создавая свое детище-Комитет освобождения народов России и Русскую освободительную армию, Власов, по сути дела, повторяет карьеру в Китае. Попав в постель Хейди Биленберг, Власов устанавливает родственные отношения с высшим эсэсовским руководством (брат Хейди был ближайшим помощником Гиммлера). Тогда и обретает наконец реальность его проект создания настоящей, а не пропагандной «Русской освободительной армии»… 16 сентября 1944 года произошло невероятное. В этот день Власов встретился с «черным Генрихом». Сохранилась фотография. Генерал Власов, рейсхфюрер Гиммлер. Оба в очках. В профиле Гиммлера что-то лисье… Профиль Власова тяжелее, проще. Д'Алькэн подробно описал это свидание… Гиммлер приветствовал Власова, и в его взгляде можно было прочесть изумление – генерал произвел на него впечатление своим ростом, достоинством и глубоким голосом. – Господин генерал,-сказал рейхсфюрер, предложив Власову сесть. – Я должен честно признаться, что я глубоко сожалею, что эта встреча произошла только теперь… Но я уверен, что еще не поздно. Те решения, к которым мы должны здесь прийти, требуют известного времени для созревания. Я не принадлежу к числу людей, быстро выносящих свои суждения, но, если я принимаю какое-нибудь решение, я остаюсь при нем. И как бы в подтверждение своих слов Гиммлер бросил взгляд на д'Аль-кэна. – Я знаю,-продолжал он, – что обо мне говорят, но это меня не беспокоит. Болтают что угодно; однако даже эти сплетни повышают мое значение, вызывают большее уважение. Поэтому я и не собираюсь опровергать эти разговоры… Было сделано много ошибок, и я знаю все ошибки, которые касаются вас. Поэтому сегодня я хочу говорить с вами с бесстрашной откровенностью… Единомыслия относительно «унтерменшей» к осени 1944 года не осталось ни в армии, ни в национал-социалистической партии, ни в организации [223] СС. И «главный эсэсовец рейха», который еще недавно был буквально пропитан идеями об избранничестве немецкой расы, тоже дал слабину. Может быть, его поколебали в убеждениях пытки офицеров и генералов в гестапо, при которых он присутствовал? Ведь это он сам заговорил об ошибках! Д'Алькэн вспоминал, что был поражен, с какой легкостью и умением Гиммлер обошел и сгладил пропасть, лежавшую между ним и Власовым. – Не моя вина, что назначенная нами первая встреча была отложена. Вам известны причины, а также и вся ответственность, тяжелым бременем павшая на мои плечи. Я надеюсь, что вам все это знакомо и понятно! Власов внимательно следил за Гиммлером и одновременно как бы впитывал в себя перевод доктора Крэгера. Его лицо было похоже на маску, скрывавшую все его мысли, чувства, обвинения и сомнения. Когда Гиммлер окончил свое обращение, Власов немного помолчал, а затем спокойно, разделяя слова, чтобы облегчить работу переводчика, начал: – Господин министр! Благодарю вас за приглашение. Верьте, я счастлив, что наконец мне удалось встретиться с одним из настоящих вождей Германии и изложить ему свои мысли… Вы, господин министр, сегодня самый сильный человек в правительстве Третьего рейха, я жез генерал Власов, первый генерал, который в этой войне на боевых полях России разбил германскую армию под Москвой. Разве это не перст судьбы, которой привел к нашей встрече? Напомним читателю, что причиной, вызвавшей гнев Гиммлера весною 1943 года, были хвастливые слова Власова насчет Русской освободительной армии, без которой немцы никогда не смогут победить Сталина. И сейчас, называя себя первым генералом, который сумел разбить германскую армию, Власов рисковал. Д'Алькэн никак не комментирует реакцию Гиммлера. Он лишь отмечает, что Гиммлер сдержался, услышав рискованные слова Власова. Только бросил косой взгляд на д'Алькэна и опять застыл. Но мы прокомментировать этот эпизод обязаны. Власов всегда умел подать себя. Генеральское искусство приписывать себе чужие заслуги было развито в нем необыкновенно сильно. Это известно, об этом мы уже не раз говорили, и разбираемый эпизод ничего нового не прибавляет для обрисовки этой черты характера Власова. Новое тут, пожалуй, только необыкновенное мастерство, с которым умудряется Власов как бы отчасти переписать на себя и те победы советских [224] войск, которые были одержаны, когда сам Власов уже перешел на обеспечение немцев. Фраза Власова выстроена необыкновенно мастерски. Можно понять из нее, что Власов первым из русских генералов разбил немцев, но можно понять ее и как намек, что он, Власов, первый из генералов, бьющих сейчас немцев на всех фронтах. Разумеется, разговор, который ведется через переводчиков, не мог удержать всей многозначности вкладываемых в слова смыслов, но Власов и не собирался передоверять доктору Крэгеру его перевод. За несколько дней до встречи с Гиммлером Власов поведал своему верному Сергею Фрёлиху, как он собирается воевать со Сталиным, когда окажется во главе Русской освободительной армии. – Меня там знают…-осушив очередной стакан, рассказывал он. – С большим числом командующих генералов я в дружбе… Я хорошо знаю, как он износятся к советской власти. А генералы тоже знают, что я об этом осведомлен. Нам не надо будет друг другу ничего выдумывать. Мы сразу поймем друг друга, хотя бы даже и по телефону. На самом ли деле он надеялся выиграть войну по телефону или это отчаяние было – Фрёлих так и не понял, но о разговоре, как и было положено, сообщил. Так что Гиммлер теперь, даже если Крэгер и запнулся в переводе, все понял. Не так уж и важно, как прозвучало по-немецки: «первый генерал» или «первым из генералов». Гиммлер понял, что Власов говорит о своих способностях и возможностях выиграть войну и по телефону. Ну, а Власову, когда Гиммлер, ограничившись лишь косым взглядом на главного эсэсовского пропагандиста, промолчал, стало ясно, что «черный Генрих», как ребенок, готов сейчас поверить в любое чудо. Поэтому, подняв голос, он сказал с некоторой торжественностью: – Прежде чем изложить вам, господин министр, свою программу, я должен подчеркнуть следующее: я ненавижу ту систему, которая из меня сделала большого человека. Но это не мешает мне гордиться тем, что я-русский. Я – сын простого крестьянина. Поэтому я и умею любить свою родину, свою землю так же, как ее любит сын немецкого крестьянина. Я верю в то, что вы, господин министр, действительно готовы в кратчайшее время прийти к нам на помощь. Если удар будет нанесен в самое чувствительное место, система Сталина, уже обреченная на смерть, падет, как карточный домик. Но я должен подчеркнуть, что для обеспечения успеха вы должны вести с нами работу на принципе полного равенства. Именно поэтому я и хотел бы говорить с вами так же откровенно, как это сделали вы. [225] Гиммлер медленно опустил голову в знак согласия и, помолчав, сказал: – Прошу вас. Власов выпрямился на стуле и, подняв голову, продолжал все тем же тоном: – К сожалению, господин министр, на нашем пути все еще находится много препятствий, которые мы должны расчистить. Меня глубоко поразила и оскорбила ваша брошюра «Унтерменш». Я буду счастлив, услышать лично от вас, что вы сейчас об этой брошюре думаете… Д'Алькэн замер, ожидая взрыва. Ему показалось, что Власов специально нарывается на скандал… Но Гиммлер в отличие от своего пропагандиста оказался и умнее, и тоньше. Он не разгневался и не смутился. – Вы правы,-мягко сказал он, – нам нужно расчистить и этот вопрос. Он относится к прошлому, ко времени, когда было много непонимания и недоразумений, которые и привели к разным воззрениям и суждениям. Брошюра, о которой вы мне напомнили, относилась исключительно к «большевистскому человеку», продукту системы, к тому, кто угрожает Германии тем же, что он сделал на вашей родине. В каждом народе есть «унтерменши». Разница лежит в том, что в России «унтерменши» держат власть в своих руках, в то время как в Германии я посадил их под замок и засовы. Вашей первой задачей является провести ту же акцию и у вас в отечестве. Ну, а теперь мой черед задать прямой вопрос, господин генерал: действительно ли русский народ и сейчас поддержит вас в попытке свергнуть политическую систему и признает ли он вас как своего вождя? Власов тоже не растерялся. – Я могу честно в обоих случаях сказать «да»,-сказал он. – При условии, что вами будут выполнены известные обязательства. И, не останавливаясь, перешел в наступление. – Вы вторглись в пределы моей родины под предлогом «самозащиты» от нашего «удара в спину». Это не совсем отвечает истине. Правда, Сталин замышлял в 1941 году напасть на Германию, но он не чувствовал себя достаточно сильным и подготовленным к этому. Уже давно он разрабатывал план напасть в начале 1942 года на южную часть Европы. Главный удар был бы направлен на Румынию, Болгарию, Грецию и Дарданеллы. По теории Ленина, в борьбе против капиталистического мира страны капиталистов должны были падать одна за другой… Сталин раздумывал. Он боялся войны. Он надеялся распространить коммунизм в южной Европе без нападения на Германию, которая в то время была занята в войне с Англией. Поэтому он надеялся «без большой крови» захватить ключевые позиции, с которых произвести нажим на Германию и этим [226] парализовать ее стремления к нападению. Поэтому мы и сконцентрировали столько ударных армий именно на юге России. Я должен признаться, что ваш неожиданный удар удался и застиг нас врасплох, в стадии приготовления и формировки. Этим и объясняются ваши первые молниеносные успехи… Я не могу удержаться, чтобы не похвалить ваши военные действия, ваших солдат, хотя уже в самом начале нам было ясно, что вы не выиграете войну по той стратегии и тактике, с которой вы ее вели. Я знаю, господин министр, что вам известно мое мнение и именно поэтому вы меня так упорно отстраняли. Может быть, обо всем этом не стоит говорить, но я должен вам, господин министр, объяснить, почему я еще в 1941 году знал, что, если вести войну так, как вы ее ведете, вы никогда не победите. Если у вас была возможность этого достигнуть, так это было под Москвой и Ленинградом, куда вы должны были бросить всю немецкую военную силу. Это заставило бы нас бросить на произвол судьбы всю южную часть фронта… Д'Алькэн вспоминал, что вопреки его опасениям при этих словах лицо Гиммлера приобрело до некоторой степени спокойное выражение. А Власов не унимался. – Господин министр!-произнес он наконец. – Язнаю, что еще сегодня я могу покончить войну против Сталина. Если бы я располагал ударной армией, состоящей из граждан моего отечества, я дошел бы до Москвы и тогда закончил бы войну по телефону, поговорив с моими товарищами, которые сейчас борются на другой стороне. Вы думаете, что такой человек, как, например, маршал Рокоссовский, забыл про зубы, которые ему выбили в тюрьме на допросе? Это мои боевые товарищи, сыны моей родины, знают, что здесь происходило и происходит, и не верят в честность немецких обещаний, но, если появится настоящая Русская освободительная армия, носительница национальной, свободной идеи, – массы русского народа, за исключением негодяев, массы, которые в своем сердце антикоммунисты, поверят, что час освобождения настал и что на пути к свободе стоят только Сталин и его клика. Господин министр, вы должны мне верить в том, что я имею достаточно авторитета, чтобы командовать Освободительной армией и поднять на ноги народ России. Я – не какой-нибудь маленький человечек. Я не перебежал к вам из-за шкурного вопроса, как многие другие, которых никто на моей родине не знает, или как те, которые ищут пищи своему честолюбию. Я попал в плен, потому что не было другого выхода. Не физического выхода, а потому, что в дни моего раздумья в Волховском «мешке» я начал понимать многое, что делалось в России. Именно благодаря этому пониманию у меня созрело решение принять предложение немцев включиться в общую работу, несмотря на опасность стать «изменником родины». Я никогда не [227] думал, господин министр, что мне придется так долго ждать встречи, которая произошла сегодня… Однако, несмотря на все оскорбления, на все разочарования, я и дальше придерживаюсь взгляда, что только в сотрудничестве с Германией мы найдем путь к освобождению России. Возможно, что сама судьба успехами Сталина ускорила это свидание. Господин министр, я – не нищий. Я не пришел к вам сюда с пустыми руками. Поверьте, что в спасении и освобождении моей родины лежит и спасение Германии! Гиммлер спокойно дослушал яркую, темпераментную речь Власова. Видно было, что речь эта произвела на него благоприятное впечатление. Рейхсфюрер хорошо понимал теперь Хейди Биленберг. Ему и самому импонировал Власов. Но иначе и не могло быть… Человек, предлагающий совершить чудо, чтобы спасти тебя, не может не импонировать… – Господин генерал,-сказал Гиммлер, когда Власов замолчал. – Пожалуйста, откройте мне ваши взгляды на сегодняшнее военное положение. – Я могу вам заранее предсказать дальнейшие операции Красной армии. Я следил за ней ежедневно за все время моего плена, я делал эти предсказания, но никто меня об этом не спрашивал. Каждая насильственная система имеет свои слабости, также и коммунистическая. Она очень негибка и чувствительна ко всему неожиданному…-Тут Власов сделал паузу и оглянулся, как бы ища карту, но не нашел и, возвысил голос: – Вот такой неожиданностью для большевиков было бы создание национальной, освободительной армии! Дайте мне необходимую русскую силу! Я все время был против того, чтобы многочисленные батальоны, сформированные из моих соотечественников, перебрасывались во Францию, на западный фронт или в любые другие места. Теперь они попали под волну англо-американского наступления. Они должны бороться, а за что – они сами не знают. Они разрозненны, они разбиты. А ведь вы можете их срочно собрать, поставить под мою команду и положить этим начало большой освободительной армии!… Еще не поздно, господин министр. Еще не поздно! Находящихся в Германии русских людей достаточно для армии в миллион и больше человек – не только в лагерях военнопленных, но, главным образом, там, где около шести миллионов моих земляков работают на оборону Германии. Из них вы всегда можете создать костяк настоящей армии, которая может кардинально изменить положение на Востоке. Если вы мне дадите свободу действий, мне легко созвать людей. Но помните, что только я, русский, могу призвать их под знамена. Ни один немец это сделать не может, так как именно вас всех обвиняют во всех перенесенных и переносимых страданиях и унижениях. Власов опустил голову и, немного помолчав, почти [228] выкрикнул: – Огромный военный материал, которым вы располагали, теперь уже большею частью бессмысленно растрачен во Франции. Все же я прошу вас, господин министр, дайте мне оружие, оружие! Он раскраснелся, его глаза сверкали из-за стекол очков. Если и потребовалось бы сыграть роль вождя, русского фюрера, едва ли кто-то сделал бы это лучше. Гиммлер выждал паузу, как и подобает настоящему фюреру, затем бесстрастно, почти равнодушно произнес: – Господин генерал! Я разговаривал с фюрером. С этого момента вы можете считать себя главнокомандующим армией в чине генерал-полковника. Вы получите полномочие собрать офицеров по своему усмотрению, до чина полковника. Только, что касается ваших генералов, я должен попросить доставлять ваши предложения начальнику кадров немецкой армии. Все, что вы мне рассказали, в высшей степени интересно… Я п-ридерживаюсь мнения, теперь, выслушав вас, что, конечно, существует возможность формирования армии. Как главнокомандующий резервами, я имею в своих руках средства для того, чтобы это сделать. Но, к сожалению, эти средства ограничены. Возможно, что вы найдете достаточно людей, но мы не должны забывать, что те, кто устремится в вашу армию, оставят за собой пустые места на наших заводах. Мы же не смеем разрешить себе снизить продукцию нашей промышленности! Однако все же решающим вопросом является вооружение. Я могу пойти на формирование первых двух дивизий. Было бы крайне некорректно с моей стороны обещать вам сегодня больше и затем сокращать свои обязательства. Будете ли вы, господин генерал-полковник, удовлетворены моим предложением-приступить теперь к формированию только двух дивизий? Если да, то я немедленно отдам соответствующие приказания. – Господин министр! Я принимаю во внимание существующие препятствия. Но я не теряю надежды, что две дивизии-это только скромное начало, так как вы сами знаете, что одни вы не сможете пробить стену головой. Поэтому расширение формирования – в наших обоюдных интересах. – Конечно, конечно!-весело воскликнул Гиммлер. – Наши арсеналы в данный момент из-за переноса нашей промышленности очень скудны. Но, верьте, это скоро изменится, главным образом, благодаря работе и испытаниям над новым оружием, о котором вы не могли не слышать и которое сыграет решающую роль в войне… Сами понимаете, что я не могу вдаваться в подробности… – Несмотря на то что русские части во Франции разрознены и разбиты, я считаю своим долгом еще раз подчеркнуть необходимость собрать их и реорганизовать… – Конечно, конечно. Это, само собой разумеется… [229] – Эти ваши слова я принимаю с благодарностью к сведению, но одновременно принимаю их как обещание прекратить распыление национальных русских сил в Германии. Если мы хотим победить Сталина, то это будет невозможно, если и дальше «восточное министерство» будет делать что ему заблагорассудится, разбивая наши силы на разные сепаратистские группы и комитеты. Эти группы управляются честолюбивыми людьми, которым все равно, что они ведут людей бороться за чужие интересы… Если нам удастся добиться освобождения России, то само собой разумеется, что там, именно в России, будет предоставлена возможность украинцам, кавказцам и другим решить, хотят ли они, чтобы их государства стали независимы, или они желают остаться членами великой России. Я почти уверен в исходе подобного выбора и в том, что те силы, которые при помощи «восточного министерства» и других немецких учреждений уже заранее пытаются оторвать национальности от великой России, ни в коем случае не найдут отклика среди самого народа этих частей моей родины. Наш народ понятия не имеет о созданных здесь своих «вождях». Национальные республики уже давно соединены в экономическом плане всерусской государственности. Это мое убеждение. Конечно, я могу ошибаться, но, во всяком случае, мы должны начинать с этой платформы: совместной, честной борьбы против Сталина, за свержение его режима… Мне известно, господин министр, что вашей главной идеей является новая Европа и что ваши эсэсовские части состоят из представителей разных европейских народов. Они сегодня борются плечом к плечу, дружно, без споров. Будущий же, новый порядок можно создать только тогда, когда победа будет достигнута. Если я при вашей помощи смогу свергнуть Сталина и его режим, то я знаю, что за эту услугу в будущем мне придется принести некоторые жертвы. Возможно, что когда-нибудь мы станем перед проблемой уничтожения старых границ и начертания новых. Возможно, что в будущей «общей Европе» Украина станет равноправным членом, но она при этом не сделается сепаратистской частью России. Но обо всем этом мы будем говорить только после совместно достигнутой победы, на принципах взаимопонимания и полного равноправия. Д'Алькэн вспоминал, что в этот момент разговор поднялся к критической черте. Власов попытался перебросить мост через непроходимую, как казалось на (первый взгляд, пропасть – гиммлеровскую идею о германизации востока. – Господин министр,-сказал Власов. – Если вы искренне стремитесь к победе, то вы должны снять с меня запрет вести разговоры с представителями так называемых националов». Вы имеете власть это сделать. Вы можете все разрозненные силы объединить на базе предположительного федерализма, которая существовала бы на протяжении всего времени [230] борьбы с коммунизмом. В общем, я не могу от вас скрыть, что я пережил столько разочарований, что я больше не хочу тратить силы на бесцельную, ненужную борьбу одних против других. Я стремлюсь к тому, чтобы прямые переговоры вести только с одним немецким авторитетом… Гиммлер слушал не перебивая. – Здесь, рядом со мной, сидят два человека, с которыми вы познакомились,-ответил он, не задумываясь. – Группенфюрер Бергер будет заменять меня во всех вопросах, касающихся вас. С ним вы будете тесно сотрудничать. Кроме того, я назначу доктора Крэгера связным… – Благодарю вас, господин министр. Я даже не рассчитывал на это. Но я еще не кончил… Я должен затронуть еще некоторые факты. Дело касается моих соотечественников, находящихся на работах в Германии. Вы опасаетесь, что включение их в ряды освободительной армии нанесет удар немецкой промышленности? – Да!л-сказал Гиммлер. – Поверьте, что я много думал, много наблюдал за этими людьми. Должен признаться, что мы поражены. Эти люди превзошли все наши ожидания. Случаев саботажа не так уже много, как мы предполагали. – Господин министр, если мои соотечественники будут знать, что они работают не для чужой страны и чужих стремлений, никакого саботажа не будет. Если мы рассеем их сомнения насчет честности намерения Германии освободить их родину, они будут работать больше, лучше, жертвенно. Кроме того, наша победа над Сталиным лежит не в одном формировании освободительной армии, айв создании единого политического центра, который будет иметь право обнародовать программу нового строя на родине. – Об этом мне уже было сообщено, у меня есть общее представление о центре, так же как и об освободительной армии. Я предполагаю, что вы одновременно будете и главой этого центра… – Если мы уделили сегодня столько времени всем вопросам, то я прошу разрешения дать мне возможность доложить вам об уже разработанных планах для армии и для правительства, которые мы сначала из осторожности назовем «комитетом»,-сказал Власов и дал знак своему адъютанту принести карту. – Спасибо!-проговорил Гиммлер. – Я отдам приказ просмотреть ваши предложения… – Я не закончил вопрос о «комитете»,-продолжал Власов. – В связи с ним я хочу просить, чтобы план был расширен и все мои соотечественники, находящиеся в Германии, все русские подданные были бы подчинены именно комитету. Это подчинение сопровождалось бы всеми дисциплинарными правами. В этом случае я приму на себя ответственность, чтобы включение моих соотечественников в освободительную армию не отозвалось на продукции. Я позабочусь о том, чтобы оставшиеся на местах [231] рабочие силы усилили напор, так как, повторяю, они будут знать, для кого и для чего они работают. – Согласен с вашим мнением. Мы обязаны заняться вопросом о ваших людях. Я уже подготовил свою позицию для того, чтобы она произвела полное облегчение условий жизни ваших земляков… Однако… боюсь, что полное подчинение вам… гммм… не очень разумная вещь. Ведь вы должны будете их наказывать. Это может бросить известную тень, тем более что… Обо мне лично уже давно создано очень плохое мнение. Все же я думаю,-торопливо говорил Гиммлер, – я надеюсь, все это урегулировать позже. Когда сначала будет создана ваша армия, а затем комитет, как вы его назвали, я вас представлю фюреру в рамках вполне официального приема. Тогда… тогда возможно будет заключить союз… Когда Гиммлер начинал заикаться, это означало, что прием закончен. Д'Алькэн это хорошо знал. Знал это и Власов. Он тоже поднялся. Гиммлер пригласил его пообедать. Во время еды беседа продолжалась, и хотя говорили уже на общие темы, без записи и стенограммы, но некоторые слова Власова запомнились д'Алькэну. Когда разговор коснулся расстрела Тухачевского, Власов, не сморгнув, ответил: – Тухачевский сделал ту же ошибку, как и ваши противники, господин министр, 20 июля! Он не знал психологии масс… Когда Власов – он пробыл у Гиммлера шесть часов! – попрощался и ушел, рейхсфюрер задержал д'Алькэна. – Вы правы,-сказал он. – Это – крупная, большая личность: Но вы не должны забывать, что он – славянин. Я вам приказываю все время находиться начеку и немедленно доносить мне обо всем, что будет выходить за пределы нами сегодня говоренного. Я должен все время быть настороже! Но то, что говорил Власов о будущем, меня глубоко поразило. С ним мы достигнем гораздо большего, чем всей пропагандой. Однако он – славянин и останется славянином… На следующий день после встречи Власова с Гиммлером Жиленков вызвал нового редактора газеты «Заря» Ковальчука, старшего преподавателя Зайцева, сотрудника отдела печати Норейкиса и передал им указание Власова составить программу Русского освободительного движения. Собрав все документы, пропагандисты принялись за работу. «В составлении манифеста участвовали Жиленков и работники его отдела, – показывал А.А. Власов на московском процессе. – Редактировал манифест я сам при участии Жиленкова, Закутного, Малышкина. [232] Написанный нами проект манифеста был передан на утверждение Гиммлеру. Последний внес в него свои поправки. После этого манифест был переведен на немецкий язык, и Гиммлер снова проверял его». Так и был создан текст, который прозвучал 14 ноября 1944 года в Праге и вошел в историю под названием Пражского манифеста… Размышляя над судьбой генерала Власова, анализируя факты его биографии, его поступки, слова и мысли, легко опровергнуть любую выдвигаемую его врагами или почитателями версию. Только безумие нашего времени могло породить мысль о Власове как генерале ГРУ… Не был Власов и героем, готовым всем пожертвовать ради русского дела, во имя Родины… Но не был он и предателем в том обыкновенном смысле, который вкладывается в это слово… Да, зачастую он вел себя не самым подобающим образом. Да, он говорил одним одно, другим другое. Но как– то не получается говорить о Власове только как о развратнике, не удается втиснуть его облик в рамки портрета интригана. Власов больше тех схем, которые прикладываются к нему. Он выламывается из этих схем, потому что с точки зрения личной пользы, комфорта, удобств и гарантий будущей безопасности необъяснимо упорство, с которым он занимается созданием Русской освободительной армии. Заниматься этим Власову-предателю не было нужды. И, конечно же, не нужно изощряться в изобретении фантастических объяснений этого упорства. Все очень просто и понятно… Русскую освободительную армию изобрели сотрудники «Вермахт пропаганды» для «пропагандного употребления» в 1942 году. Если попытаться проанализировать эволюцию взглядов прибалтийских немцев, стоявших у истоков движения, на примере того же Вильфрида Карловича Штрик-Штрикфельдта, то обнаружится, что его представления о новой ост-политике ни в коей мере не подменяли национал-социалистической доктрины. Они лишь предполагали смягчение ее, да и то только на период войны, пока не сломлено до конца сопротивление Советского Союза… С этим, рассчитанным на безопасное снабжение действующей армии обновлением ост-политики, с этой, предназначенной лишь для «пропагандного [233] употребления» Русской освободительной армией и связал судьбу Власов-предатель. Но шли дни, шли месяцы… Согласно пропагандистскому сценарию Власов изображал вождя Русского освободительного движения. Он принимал игрушечные парады. Он выступал в Смоленске, в Пскове, в Гатчине… И постепенно генерал, которого засосали было волховские болота, вдруг ощутил некую твердь под ногами. Он продолжал барахтаться в трясине, он способен был засосать в топь других людей, но сам не тонул. Эту вязкую генеральскую силу во Власове с необыкновенной тонкостью оккультиста ощутил Гитлер, назвавший Власова «человеком из трясины»… И наступил момент, когда Власов перестал быть человеком из трясины, а сам превратился в трясину. Он продолжал изображать из себя песочек в детской песочнице, где забавляются сотрудники «Вермахт пропаганды», но заменить его был не способен. Когда после покушения на Гитлера у военных отобрали руководство Власовским движением и передали в СС, капитаны фон Гроте и Штрих-Штрикфельдт всячески отговаривали Власова от контактов с Гиммлером. Власов отвечал, что теперь он не один, за его спиной – Русское освободительное движение, и он не может обмануть соратников. О том, что он не может разочаровать обаятельную Хейди Биленберг, в постели которой потратил столько сил, убеждая СС в своей готовности к сотрудничеству, Власов своим «ангелам» не говорил… Не говорил он и о том, что само Движение ожило, стало самостоятельным и не может зависеть теперь ни от чьих – в том числе и самого Власова – советов и пожеланий. «Ангелы» из ведомства Гелена понимали это и сами. Встреча Власова с Гиммлером, как утверждает Штрик-Штрикфельдт, переменила все. На Штрик-Штрикфельдта обрушился шквал телефонных звонков и просьб о встречах от промышленников и из министерства Шпеера. – Это очень важно и спешно,-говорили они. – Речь идет о том, чтобы получить информацию о Власовском движении из первых рук. Власову, может быть, удастся помочь. И нам тоже! Ну, а Гелен – ему чудом удалось уберечься от репрессий, последовавших после 20 июля! – и не скрывал своего разочарования… Грустно было не только ему. «Надежда на возможность преображения каждого человека привела меня и к Власову, – пишет Штрик-Штрикфельдт в своей книге. – Ею мы питались все это тяжелое время. И вот эта надежда была мертва. Я сказал [234] Власову, что у меня из-под ног выбита почва и что мои внутренние силы иссякли». – Вы напрасно надеетесь,-сказал Власову Штрик-Штрикфельдт. – Ни Гиммлер, ни Гитлер не переменятся. Слишком поздно ожидать изменения хода войны. – Если бы Германия продержалась еще 12-15 месяцев, у нас было бы время создать достаточно мощный военный кулак,-сказал Власов. – Этот кулак с поддержкой вермахта и малых европейских народов мог бы составить нечто, с чем Америка и Англия, так же как и Москва, стали бы считаться. Но этого времени у нас не будет… – Я вижу только один выход, Андрей Андреевич. Вы должны ехать в Прагу и обнародовать Манифест. Тогда весь свободный мир услышит о вас. А когда пражские церемонии закончатся, вы должны уйти, заявив, что национал-социалистическое правительство не сдержало данных вам обещаний. Только так вы можете заложить фундамент для будущего развития. Я знаю, что это легко сказать и трудно сделать. Без сомнения, это приведет вас в лагерь или в тюрьму. Но Русское освободительное движение будет жить. – Жалко, что уже нет Зыкова, который мог бы сказать свое слово,-ответил Власов и сделал паузу, чтобы «домашний святой» мог вспомнить о грустной судьбе «наркомзятя». – Может быть, еврей нашел бы выход. Он всегда чуял его. А я выходы искать не умею и не хочу, когда миллионы людей{50}надеются на Власова. Я не могу бросить их, я должен идти по этому пути до горького конца… [235] – Он не уйдет от Гиммлера…-выслушав Штрик-Штрикфельдта, сказал проницательный Гелен. – Значит, сейчас нужно хотя бы не допустить, чтобы СС забрал и вас. Прежде всего вы должны исчезнуть из поля зрения. Вы поедете в Померанию, где будете писать историю Власовско-го движения. А там посмотрим… Я отдам необходимые распоряжения. Штрик– Штрикфельдту дали адрес поместья в Померании. «В одинокой усадьбе господина Кортюма меня приняли сердечно. Кортюм был в курсе дела. Мне предоставили уютную комнату, и я смог сразу приступить к работе». – Вильфрид Карлович-моя совесть, – часто говорил Власов. – Когда он меня убеждает, нет возможности не согласиться с его доводами. В нашем кругу он выполняет роль домашнего святого. Он – наша святыня. Я твердо убежден, что он готов ко всему, чтобы продвигать вперед наше задание. Однако прощание Власова с «домашним святым» прошло сухо. «Поведение Власова, – свидетельствует Фрёлих, – стало для меня еще одним доказательством влияния на него советской школы, а именно: не следует выражать симпатии другу, попавшему в немилость, это ему все равно не поможет». И вот наступило 14 ноября 1944 года – день, которого так ждал Андрей Андреевич Власов. В Праге, во дворце Храдчане был создан Комитет освобождения народов России. Открыл собрание профессор Сергей Михайлович Руднев. Он плакал, произнося речь. Стоя за столом, генерал Власов прочитал доклад. Слева от Власова сидели генералы Трухин и Жиленков, справа – профессор Руднев, генерал Малышкин, профессор Богатырчук. После заседания Карл Герман Франк – министр Богемии и Моравии – дал во дворце Черни торжественный банкет на шестьдесят человек. Ужин был богатый, вино лилось рекой. Многие не устояли, но Власов держался. Весь ужин он почти не пил. Игорь Новосильцев вспоминал потом, как Власов подозвал его к себе и спросил на ухо: – Игорек, как я себя держу? Они,-генерал Власов подчеркнул это презрительно ироническое «они» и снова кивнул в сторону немецкого офицера, – меня часто спрашивают, какие гарантии я могу дать, что, получив оружие, не поверну его против немцев? А я отвечаю: лучшая [236] гарантия – ваше собственное честное поведение по отношению к нам, русским. Что значит честное, объяснять не стоит: сами должны знать. А иначе лучше мне оружия не давайте, обязательно поверну против вас, немедленно поверну при первой же подлости с вашей стороны! Для рядовых членов КОНРа устроили вечер в пражском автомобильном клубе, который быстро вылился в пьянку. Зал наполнился криками подвыпивших людей. Они яростно жестикулировали, а потом валились на пол и засыпали… «Но эта распущенность объяснялась отчаянием, – говорит Сергей Фрёлих. – Мы все понимали, что это начинание пришло слишком поздно… То, что Гитлер раньше не мог решиться в пользу Власовского движения, определило судьбу всех нас». Некоторые исследователи и сейчас считают, что «Пражский манифест» – документ, предназначенный не столько для прямого действия, сколько, для историков, и его сверхзадача заключается в том, чтобы объяснить потомкам, что предатели., собравшиеся в Праге, предавали страну не для того, чтобы принести ей зло, а для того, чтобы освободить ее. Впрочем, пребывание членов Комитета в Праге было кратковременным и вообще поездка в Прагу была нужна только для того, чтобы этот акт состоялся не в Германии, а на славянской земле… Это, как говорит протоиерей Александр Киселев, было категорическим условием генерала Власова. Пражское торжество продолжили в Берлинском «Европа-хаус» (Доме Европы). «18 ноября в одном из немногих уцелевших к тому времени залов Берлина, в „Европа-хаус“, состоялся торжественный вечер по случаю создания КОНР. Зал, вмещавший около 1500 человек, был заполнен почти исключительно русскими; немцев почти совсем не было, – вспоминал Л.В. Дудин (Н. Градобоев). – Первые ряды были заняты духовенством и военнопленными, привезенными прямо из лагерей. Все остальные, какое бы положение они ни занимали, размещались позади. Таково было личное желание Власова. Сцена, на которой сидели члены Комитета, была украшена национальными флагами всех народов России, а по обеим сторонам ее огромными полотнищами свешивались русский трехцветный и андреевский флаги. На этом собрании Власов еще раз зачитал Манифест и сказал большую политическую речь, в которой весьма резко и объективно были оценены цели и возможности Русского движения и возможные будущие отношения между Россией и Германией. После Власова выступали с речами представители различных народов России, а также рабочих, интеллигенции, женщин, добровольцев и [237] духовенства. Необычайные по силе и глубине чувства речи произнесли священник А. Киселев и поручик Димитриев». Речь протоиерея Александра Киселева сохранилась. Молодой священник обратился тогда ко всем православным людям, к представителям, как он сказал, «дорогого отечества нашего»… «Существует не только классовая правда, и не она занимает высшее нравственное положение, как учили нас эти четверть века, но существует правда божественная, которая всегда, при всех условиях и для всех правда, – говорил он. – Нет одного нравственного требования для рабочего, а другого для интеллигента, но для всех – один нравственный закон и одни для всех нравственные требования и права… Социальные деления временны, но перед правдой Божией предстанем мы все равными получить то, что заслужили за земные свои дела. Жить так, чтобы не страшно было умереть, чтобы не стыдно было дать ответ за прожитое{51} – вот то, к чему зовет нас Церковь Христова, Церковь Православная. Церковь Христова указывает путь, раскрывает смысл, обновляет наши духовные силы. Нация творит, создавая быт и устои, входящие в плоть и кровь народа. И в безумстве своем жалки те правители, которые хотели изъять то, что в наших жилах и крови, – искание правды подлинной, правды, которая есть Христова правда. Исключительно тяжел нынешний исторический момент – родина наша в нищете и развалинах, десятки миллионов сынов ее скитаются на чужбине, кругом кровь и неисчислимые мучения. У нас нет сейчас возможностей прекратить это бедствие, этот страшный бой. Но есть возможность пресечь то, что, как дрова костер, питает общее несчастье. И эта возможность сегодня декларирована пред нами. Много хороших слов и добрых намерений высказано в декларации, но нашлись в ней и слова золотые, небесные слова. Вот они: «Никакой мести и преследований». Вот в этих словах, словах христианского милосердия заключено пресечение нынешнего нашего бедствия. Они – знамя нашей силы и мощи, ибо «все, что вечно, – человечно». Мы отвыкли слышать подобное, нас звали все к отмщению, разоблачению и искоренению, а вот эти слова открывают новые горизонты, [238] в них залог прекращения ужасной бойни нынешнего дня! В них поворотный момент хода событий и образа мыслей многих людей. Много доброго декларировано сегодня, но самое драгоценное – это призыв и обещание прекратить вражду, отпустить узников на свободу, дать свободный труд и не вменять во грех происхождение и прежний образ мыслей. Нашей движущей силой должна быть любовь к измученному и обманутому соотечественнику, любовь в противовес тем, кто идет во имя зла и ненависти. Помоги Бог, чтобы намерения эти осуществились. Ведь только при их осуществлении возможно спасение Родины. Дело наше должно быть чистым, белоснежным, а не грязно-серым, и только тогда оно даст то, что ждем мы от него. Святое дело спасения родины может делаться лишь чистым сердцем и чистыми руками! У кого из нас не болит сердце при мысли, что святое дело спасения родины связано с необходимостью братоубийственной войны – ужасного дела. Каков ответ, каков выход? Выход в том, что чем чище, чем белее будут дела наши, чем больше будет проведено в жизнь из того, что декларируется, тем меньше будет пролито братской крови. Чем больше милосердия и человеколюбия с нашей стороны, тем кратковременнее бой. Чем полнее осуществление обещанного у нас, тем меньше сил у врага, поработителя нашего народа. «Война есть зло, но она бывает злом наименьшим и даже благим». Именно таково положение в сегодняшний исторический день. Вы, глубокочтимый генерал Андрей Андреевич, вы, члены Комитета спасения народов России, и мы все, рядовые работники своего великого и многострадального народа, станем единодушно и смело на святое дело спасения отчизны. Не гордо, потому что «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать», но мужественно и смело, потому что «не в силе Бог, а в правде». Помните, как говорил отец былинного богатыря Ильи Муромца в своем наставлении сыну – «на добрые дела благословение дам, а на плохие дела благословения нет». Речи священника Киселева и поручика Димитриева важны тем, что они произнесены молодыми, искренне поверившими в развернутое под покровительством СС начинание Власова. Как утверждает Л.В. Дудин (Н. Градобоев), поручик Димитриев тоже говорил о самостоятельности целей и стремлений русского национального движения, и каждая его фраза вызывала в зале шумные аплодисменты. Когда же Димитриев сказал: «Мы не наемники Германии и быть ими не собираемся», в зале вспыхнула такая овация, что он долго не мог продолжать свою речь. Многие плакали. [23] «Это была минута высокого и редко встречаемого патриотического подъема, – говорит Л.В. Дудин (Н. Градобоев). – Русское движение сразу начинало перехлестывать через те рамки, в которые его хотели втиснуть немцы». Через несколько дней в русском православном соборе в Берлине состоялось молебствие о даровании победы вооруженным силам КОНР. Служил глава Православной Церкви за границей, митрополит Анастасий. На этом молебствии присутствовали почти все члены Комитета, и оно так же вылилось в патриотическую манифестацию. Перед собором развевался русский трехцветный флаг. «Русский флаг, – пишет Л.В. Дудин (Н. Градобоев), – был поднят на улицах Берлина, кажется, первый раз за последние тридцать лет. Через пять месяцев над зданием рейхстага русскими руками был снова поднят флаг. Но он не был русский. Это был советский красный флаг – символ мировой революции». «Когда в зале прозвучали знакомые слова песни: „За землю, за волю“, – вспоминал В.В. Поздняков, – каждый почувствовал, что ныне эта песня стала боевым гимном Русского освободительного движения. Да, мы идем против тех, кто засел в Кремле и украл у нас счастье, землю, волю. Мы идем в бой за лучшую долю». «На этом незабываемом собрании 18 ноября мне было поручено слово от лица Православной Церкви, – вспоминал протоиерей Александр Киселев. – Это был день, когда мы впервые так уверенно ощутили себя силой, русской организованной силой, способной спасти Отечество. В зале были две тысячи русских и только несколько немецких наблюдателей на балконе зала. На расстоянии полугода от нас стояла смерть. Но опасность скорее ободряла нас, чем пугала. Наши сердца тогда бились так, как бились они, наверно, у суворовских солдат, переходивших снежные вершины Альп. Ни о каком ощущении „обреченности“ тогда не было и речи. Мы верили в победу. Это было не только нашим духовным ощущением, но и реальной возможностью, которая стояла близко, перед нами… Отклик на власовский Манифест был колоссальный. Теперь мне самому даже как-то плохо верится, что это было именно так, хотя я и был свидетелем этого необыкновенного отклика. Со всех концов Германии самотеком устремились люди в КОНР, отдавая себя в полное и немедленное распоряжение генерала Власова. Соответствующих письменных заявлений почта приносила в среднем две с половиной тысячи ежедневно. Особо интенсивная запись в добровольцы РОА наблюдалась в дни опубликования Манифеста». [240] Если Власов и верил в успех, то все равно – такого он не ожидал… Это было, как праздник, как фейерверк… Кружилась голова от всеобщего восторга, от самых неумеренных похвал… Но были и другие суждения о генерале Власове. – Ну, как?-спросил у И.А. Курганова генерал Д.Е. Закутный после встречи с Власовым. – Неважно, Димитрий Ефимович, неважно,-ответил И.А. Курганов. – Конечно, Власов теперь наше знамя. Без этого знамени нет армии и нет надежды. Но надо его окружить действительно серьезными, честными, государственно мыслящими людьми. Спасение только в этом, только в окружении. Старайтесь повлиять на подбор такого окружения… Сразу после обнародования Пражского манифеста А.А. Власов принял на себя.командование всеми вооруженными силами КОНРа. В течение недели поступило свыше 60 000 заявлений на вступление в РОА. Одновременно было достигнуто соглашение с германским командованием о переводе в состав РОА военнопленных офицеров и бойцов, находившихся в частях германской армии. Это позволяло планировать формирование 30 русских дивизий. Наступающий 1945 год – последний год войны – Андрей Андреевич Власов встречал у Ф.И. Трухина… – На границе Рейна стоит Красная Армия… Что ж,-поднимая бокал, сказал он. – Даже наше физическое поражение не есть уничтожение духовное… Наша программа, которую мы огласили в Манифесте 14 ноября 1944 года, соответствует, по моему убеждению, желаниям русского народа. Мы делаем историческое дело, мы семена будущего освобождения России… Если всем нам суждено погибнуть (и это как раз так и выглядит), то Манифест нас переживет. Раз сказанное не может быть уничтожено… Памятник участникам Освободительного движения народов России на русском кладбище под Нью-Йорком.